По такому случаю мы с дядей идем к нему домой, и он из поленницы дров достает припрятанную бутылку вина, и мы с ним в летней дощатой кухне продолжаем застолье.
У дяди Павлика восемь детей или восемь моих двоюродных сестер и братьев. Старший Николай женат, а Александр, мой ровесник, по выражению дяди – все еще лоботрясничает. Старшие дочери Татьяна и Людмила тоже замужем, средние разъехались кто куда учиться, а младшие Маша и Ирина еще при родителях. Выпив и закусив, дядя Павлик предается воспоминаниям о далекой юности в родной Вологодской губернии.
– А ты думаешь, я на посиделки ходил с пустыми кулаками? Как бы не так. У меня в рукаве всегда была припрятана гирька на резинке.
Рукой махнул – противник лежит, а у меня руки как были пустые, так и пустые. Вот так-то, моряк – с печки бряк. Ну, давай еще по чутьчуть. Эх, хороша Советская власть!
Советскую власть дядя всегда уважал и уважает. Коммунистов же считает ее прихлебателями или же просто сволочами. Советская власть и коммунисты для дяди – это два антипода, и лозунг времен Гражданской войны «Советы без коммунистов!» для него жив и актуален до сих пор. В леспромхозе дядя почти с самого его основания.
Приехал сюда на заработки с семьей, прихватив заодно и мою маму со мной, карапузом. Деньги здесь действительно платили неплохие, и жить было можно в сборных финских щитовых домах. Работа в лесу тяжелая, и путем естественного отбора народ здесь подобрали боевой.
Костяк его составляли фронтовики – человек сорок и мужики из Вологодской и Архангельской областей, привыкшие к тяжелому труду с раннего детства.
Когда леспромхоз наводнили ссыльные – бывшие зэки, в поселке начался беспредел. Компания эта рвения к работе не проявляла, и на улицах поселка все чаще и чаще вспыхивали кровавые драки со старожилами.
А когда бывшие зэки избили участкового милиционера Синицкого, директор тогда еще Лойгинского лесопункта, бывший моряк по фамилии Широкий, потеряв последнее терпение, со всего маху треснул кулаком по столу.
И вскоре бригады жилистых работяг с близлежащих лесных делянок прибыли к конторе лесопункта и были приглашены в кабинет директора, где увидели в углу ящики с водкой – по ящику на бригаду. Директор во второй раз врезал кулаком по своему столу:
– Чтобы этих исколотых к утру в поселке не было! Ни одного!!
А мужикам, обозленным тоже до последней крайности, только это и надо было. Под бульканье опоражниваемых прямо из горла чекушек, фронтовики провели скорую и профессиональную рекогносцировку, и бригады-отряды, вооруженные топорами, ломами и острыми цепями от мотопил, скорым шагом разошлись по назначенным местам – к магазину, к клубу и к общежитию.
Бывшие зэки, к этому времени пронюхивавшие о предстоящих разборках, успели забаррикадироваться в общаге и картинно крутили финками в проемах окон.
Яростный штурм общежития начался одновременно вынесением дверей и крушением окон при помощи кирпичей и ломов. Страшный грохот, жуткие вопли и дикий нечеловеческий вой, исходящий со стороны общежития, загнал жителей поселка в свои дома, а маленьких детей – под койки и под лавки. Избитых и оборванных бывших зэков, или как их у нас называли – «вербованных», гнали к железнодорожному вокзалу, методично дом за домом, улица за улицей прочесывая поселок. Осмелевшие бабы, заслышав хрюканье или кудахтанье своих любимых питомцев, с ухватами и вилами, кликнув на помощь мужиков, первыми врывались в хлевы и сараи и выгоняли на волю свежих непрошеных постояльцев.
Когда у железнодорожных путей скапливалось необходимое количество «пассажиров», останавливали порожний товарный поезд, следующий севернее, закидывали их в коробки и платформы. К утру в нашем таежном поселке не было ни одного «вербованного».
Долго терпит русский человек. И страшен, когда это его терпение кончается.
– А потом в поселке стало тихо? – спрашиваю я дядю Павлика.
– Тихо было, пока не пригнали роту стройбата. Тоже бардак начинался. Девок стали насиловать, пацанов избивать на танцах. После очередного изнасилования подросшая молодежь и мужики помоложе пошли разбираться к ним в общагу. Дело дошло до драки у входа.
Загнали солдатиков в помещение, и уложили на пол меткие выстрелы из мелкокалиберной винтовки. После того как двое были ранены в ноги. Кто стрелял, впоследствии так и не дознались. Ночью эту общагу или казарму сожгли. И уехали от нас солдатики. Вот потом и стало тихо. А что было потом, ты уже и сам знаешь.
Дядя Павлик замолкает и смотрит застывшим взглядом в дощатую стену летней кухни. Он смотрит в свое прошлое, которое, как в киноленте, быстро-быстро проходит перед его взором. Что он еще там видит? Что он еще не дорассказал?
Приходит с работы мой двоюродный брат Александр. Несмотря на его, казалось бы, тяжелую работу на площадке, где лес, распиленный на бревна различной величины при помощи беспрерывно движущегося транспортера, стальных крючков и мускульной силы, сортируется по карманам-накопителям, он не худ и круглолиц.
– И чего там хорошего на твоей площадке? – с легким ужасом спрашиваю я.
– Деньги.
Мы болтаем о том – о сем, и Александр сообщает мне, что Коля Балин, недавно женившийся и проживающий близ Великого Устюга – в поселке Новатор, приехал в гости к родителям на пару дней.
Колю я не видел очень давно и с радостью спешу к нему в гости.
Коля встречает меня одной из своих неизменных пословиц, рванув на груди рубаху:
– Дружище! Обоссы мою тельняшку – жить без моря не могу!
 |
 |
 |