К слову сказать, мы с командиром группы управления, коротко переговорив в отсеке после этого происшествия, больше никогда
не конфликтовали.
Александр Зеликович в звании старшины второй статьи, восседавший на своем троне в отсеке, проявил большое неудовольствие по поводу вконец обуревшего Чирка, и, воспользовавшись тем, что Николай Александрович остался в команде дневалить у тумбочки, дал выход своему безудержному гневу. Он, не слезая с трона, зачитал Чирку его неписаные права и обязанности и, предварительно отобрав у него теплую фуфайку, загнал в ледяной и сырой трюм на весь день.
В конце трудового дня Чирок, посиневший от холода, был помилован и допущен к горячей электрической печке, которую он от избытка чувств обнял руками, ногами и головой.
– Ты все понял, «карась» пузатый?
– Понял, Александр Зеликович. Все-все понял.
С той поры Чирок неукоснительно и беспрекословно выполнял все приказания старшего товарища, но страха и явного желания угодить в глазах его, как и прежде, все равно как не было, так и нет.
– Хорошая сволочь подрастает, – по привычке прищурив глаза ,глядя на него, говорит Александр Зеликович и довольно улыбается.
К нам на базу приходит первый атомный ракетоносец 667 Б проекта: и ошвартовался за сопкой у дальних пирсов. Ракетный комплекс у него уже поновее нашего и гораздо мощнее. И ракетных шахт,
в отличие от 667 А проекта, всего двенадцать. Это первый, и говорят, придут еще другие, и будет в Губе Оленьей базироваться уже дивизия атомных ракетных подводных кораблей, современных, мощных и бесшумных.
Что будет здесь делать среди них наша К-102, никто не знает.
Время от времени она внезапно срывается и уходит в море и также внезапно возвращается к своему пирсу. Какие задачи выполняет она, нам не сообщают, а мы, если и задаем вопросы своим командирам, то очень редко.
Вот так быстро и почти незаметно проходит очередная зима, и наступает короткая северная весна. Женя Бахаенков, собрав свой чемоданчик, уходит домой, а мы с удивлением оглядываем себя – надо же, уже и годки. Через полгода и нам уже домой. И как-то не верится, что за плечами уже два с половиной года военно-морской службы.
Субботний день, ярко светит солнце и на небе ни облачка. Я стою у трапа корабля с автоматом на груди, на рукаве сине-белая повязка вахтенного. Экипаж на базе, сегодня у него короткий день. По пирсу, заложив руки за спину, неторопливо прохаживается Александр Зеликович, вышедший подышать свежим морским воздухом. Сегодня он несет вахту в отсеке. Вид у него задумчив, а под мышкой какой-то прямоугольный предмет, завернутый в чистую ветошь.
– Александр Зеликович, ты что, кому-то кирпич хочешь загнать? –
осторожно интересуюсь я.
– Отстань, без тебя тошно.
Александр Зеликович явно утомлен долгим ожиданием. Он сердито смотрит на часы и плюется:
– Обманул, сундук.
«Сундуками» на флоте называют за глаза мичманов. Вдруг он замирает, вытягивает шею и трусит к стенке пирса навстречу показавшемуся мичману с портфелем в руках. Они сходятся и о чем-то негромко разговаривают. Затем уже вместе, плечом к плечу идут к кораблям.
Мичман поднимается по трапу на свою К-110, а Александр Зеликович на свою К-102. Под мышкой у него все то же, что-то завернутое в ветошь. Поднявшись в рубку, он негромко окликает меня. И я без всякого любопытства лениво поднимаюсь в рубку. Глаза у Копшука уже веселые, и он слегка разворачивает свою ветошку:
– Смотри, обменял на кирпич.
Я вижу горлышки двух бутылок.
– Водка?
– Столичная. Обменял на тестер из ЗИПа.
– Из ЗИПа? Там же пломбы на них.
– Не беспокойся, пломбы на них так и стоят. Сменишься, выпьем по грамульке.
Александр Зеликович осторожно спускается по трапу в центральный отсек с драгоценной ношей под мышкой.
В двенадцать часов вечера меня меняет Игорь Павлов, а я спускаюсь в центральный отсек и спрашиваю вахтенного в центральном посту:
– Дежурный по кораблю спит?
– Спит, что ему еще делать.
В четвертом отсеке на ракетной палубе слышен негромкий говор.
Спустившись, я вижу Копшука, Сашу Брыксина и Толю Юрова, сидящих кто на чем. Сашин трон накрыт газеткой, а на ней нехитрая закуска, кружки и водка. Праздничное застолье длится примерно с час, и когда водка уже выпита, я округляю глаза:
– А Игорю-то ничего не оставили.
Александр Зеликович тоже приходит в неописуемый ужас и быстренько снимает газетку вместе с оставшейся закуской. Деловито открывает свой трон и достает оттуда пломбир. Затем из своего рундучка
выхватывает зеленый металлический чайник и скрывается на нижней палубе. Минут через десять он появляется оттуда с этим же чайником в руке. Мы смотрим на него с удивлением и с надеждой. Александр Зеликович разливает содержимое чайника по кружкам и заглядывает в чайник:
– И Игорю еще останется. Я сейчас.
 |
 |
 |