Далее мой путь лежит на железнодорожный вокзал, я встаю в очередь в билетную кассу. Купив билет, присаживаюсь на деревянный диванчик и смотрю на часы. До поезда остается еще пара часов. Ко мне подсаживается мужчина, прилично одетый, а в руках у него большая авоська, заполненная под завязку пакетами, аккуратно завернутыми в газеты – видимо, тоже куда-то едет. Мы заводим непринужденный разговор, в ходе которого выясняется, что мы попутчики и знакомимся:
– Володя. Еду в отпуск.
– Очень приятно, Николай. Внезапная командировка, знаете ли.
Ездить приходится часто. Работа такая.
Коля, как человек многоопытный, предлагает мне запастись в дорогу едой и водкой здесь, на вокзале, так как в ресторане поезда все это немыслимо дорого. Я с радостью соглашаюсь, и мы распределяем свои обязанности. Он остается сторожить вещи, а я иду в буфет и закупаю там имеющиеся в наличии котлеты и жареную мойву, а он, как знающий здесь все ходы и выходы, купит водки. Из буфета я приношу два огромных, свернутых из газет кулька с котлетами и рыбой и с гордостью показываю их своему новому товарищу. Он доволен и копается в своем шикарном бумажнике:
– Только двадцатьпятки, у тебя нет помельче?
Я отдаю ему свой последний червонец и остаюсь в свою очередь сторожить наши вещи. Медленно и томительно проходит час, а затем и другой. Я смотрю на часы: до отправления поезда остается пятнадцать минут. В мою голову закрадывается нехорошее подозрение, и я с любопытством разворачиваю один из пакетов из авоськи моего друга Коли – в нем пачка старых журналов «Человек и закон».
А в остальных что? А в остальных примерно то же самое – журналы и газеты. Вот так Коля! Я иду к вагону, и в моей душе еще теплится легкая надежда, что мой последний червонец еще вернется ко мне в виде двух бутылок «Стрелецкой» за два рубля двадцать копеек и оставшейся сдачи.
Когда поезд трогается, я вхожу в вагон и прохожу по проходу, ища свободное место – вагон-то общий. В последнем купе сидят всего четыре моряка, и я присаживаюсь на боковое сиденье. Моряки, судя по форме, свое отслужили, а судя по оживленному разговору хорошо знакомы. Настроение мое испорчено и я, сходив покурить в тамбур вагона, зашвыриваю свой портфель на третью полку, влезаю туда и сам. Парень я, к комфорту не приученный, и ездить в поездах мне приходилось немало, путешествовал я всегда в самом дешевом общем вагоне. А в общем вагоне, где всегда бардак и пьяные разборки, лучше всего спать на третьей полке.
Моряки между тем звенят стаканами и шуршат свертками с закуской, заводят душевный разговор. Разговор этот становится все громче и громче и переходит в яростный спор. А когда страсти достигают своего пика, оппоненты дружно замолкают и слышится треск рвущейся материи, лязганье зубов и жуткий грохот, производимый их то и дело падающими телами. В вагоне начинается визг и крик, и под этот аккомпанемент я незаметно для себя засыпаю. Случившееся это – самая обыденная история в недорогом общем вагоне.
Утром, когда я открываю глаза, в купе уже никого нет, а немолодая проводница при помощи совочка и веника убирает с пола осколки разбитых стаканов, обрывки газет и оторванные с корнями пуговицы.
Я умываюсь в грязном туалете и, достав из портфеля кульки с рыбой и котлетами, налегаю на еду – не пропадать же добру.
А когда поезд останавливается у нового кирпичного вокзала с надписью «Лойга», я спрыгиваю на насыпь железной дороги и облегченно вздыхаю – я дома. Не спеша иду по знакомым улицам и здороваюсь со знакомыми. Многих я еще просто не знаю, а многие меня уже не узнают. Свернув с Центральной улицы на свою родную Первомайскую, я вижу на следующем перекрестке одинокую невысокую фигурку. Это
мама.
– Ну как вы тут поживаете?
– Хорошо живем.
– Как сестра Таня?
– Закончила девятый класс на четыре и пять.
– Как дядя Павлик и тетя Агния?
– Хорошо живут.
Мама, как всегда, немногословна. Сзади скрипит калитка, и я слышу голос дядя Павлика:
– Прибыл на побывку, моряк – с печки бряк?
Он подходит ко мне, а рука правая на привязи. Мы крепко жмем друг другу руки. Он показывает на свою руку:
– Хотел ремень на транспортере подправить на ходу, да малость не подрассчитал. Рука попала под транспортерную ленту. Теперь на вторую группу обещают вывести. Могу ей только самокрутку держать.
Мы идем в дом, и я на ходу оглядываю мамино подворье. Забор, сколоченный из горбыля, обветшал и вот-вот рухнет. Маленький огородик с хилой порослью, деревянный сарай, завалившийся набок. Березка у крыльца, которую я посадил по окончании восьмого класса невольно радует мой глаз. Она вытянулась кверху и шумит-шумит зеленой листвой, будто здоровается. На кухне маленький столик, табуретки да двухведерный бачок с водой, в комнате старенький диван, железная койка, комод, доисторическая радиола и стол. Стол стоит посредине комнаты, накрытый новой клеенкой, на ней бутылка красного вина, котлеты и пустые тарелки. Мама приглашает нас к столу, наливает в тарелки суп, а дядя Павлик, как всегда, деловой, уже распечатал бутылку и громко возмущается:
– Что это ты, Валентина, стопки здесь поставила? Убери и неси стаканы, – он разливает вино по стаканам и, чокнувшись со мной, лихо выдувает содержимое и довольно крякает:
– Эх, хороша Советская власть!
Маме он вина даже и не предлагает, она вообще не пьет. Домой забегает моя сестра Таня со своей подружкой, сидят минут десять с нами и куда-то исчезают. Обе они стройные и хорошенькие, как две сестры. Надо же, как выросли за эти годы. Мама, посидев с нами, уходит на работу. Гостей пока больше не предвидится – все на работе.
 |
 |
 |