Грохот тяжелых солдатских сапог слышен все выше и выше. Потом он затихает. Мы поднимаемся по лестничным пролетам до последнего этажа и видим открытый люк на чердак. Осторожно поднимаемся на чердак и в полутьме оглядываемся – никого. Снаружи я слышу разговор и подхожу к слуховому оконцу. Вижу внизу нашего начальника патруля:
– Ты что, там и будешь сидеть? – спрашивает он, глядя на крышу.
– А что, мне здесь очень даже неплохо, – голос идет сверху. Завидев меня, старший лейтенант, кричит мне:
– На коньке крыши воин сидит.
Я высовываюсь из слухового окошка и, выворачивая шею, встречаюсь с веселым взглядом солдата. Он приветственно и радостно машет мне рукой:
– Наше вам с кисточкой.
Я оглядываю двухскатную крышу, кое-где покрытую легким снегом, и у меня сразу же пропадает желание изловить этого солдата.
Шура Ермаков целиком и полностью со мной солидарен, и мы объявляем о своем вынужденном решении нашему начальнику:
– А может, ну его… Пусть сидит.
Когда мы выходим из подъезда, солдатика на крыше уже не видно, видимо, обозревает поле битвы из слухового окошка. А в это время из магазинчика на крыльцо выскакивает молодой матрос и, завидев нас, достает из кармана шинели «сопливчик» и лихорадочно пытается пристроить его на свою худую шею.
– Ваши документы, товарищ матрос. Почему одеты не по форме?
Ну и что, что вы работали там. Пройдемте с нами.
Вечером мы прогуливаемся возле камбуза в ожидании славных воинов личного состава гвардейской и краснознаменной «Буки-2».
Есть у нас на базе свое подсобное хозяйство, выкармливающее поросят, где целых два года они и несут свою нелегкую службу. Ходят они
зачастую на ужин расхристанные и в строю, и по несколько человек старослужащих, следующих отдельными группами. Одеты, как и мы, в морскую форму. Благодаря им количество замечаний, записываемых нашим начальником патруля, достигает желаемой величины и даже слегка превышает строго установленную норму. Для «Буки-2» эти замечания – что есть, что нет.
Молодой, недавно пришедший к нам лейтенант, назначенный командиром группы управления, роста немалого и к тому же мастер спорта по боксу, в отсеке заводит со мной назидательный разговор о дисциплине. Ему не нравится, что я не воспитываю молодое пополнение, не способствуя тем самым их повышенному рвению к военно-морской службе. Я внимательно выслушиваю его, уперев глаза
в палубу. Мне совершенно не понятны его назидательные нравоучения, поскольку он не является моим прямым начальником, а они, молодые, не являются моими подчиненными. Я сам простой матрос и по боевому штатному расписанию являюсь просто специалистом стартового оборудования баллистических ракет.
– Ты меня понял? – спрашивает лейтенант меня.
– А на фиг они мне нужны? Я же им не начальник.
Он, слегка ошарашенный моим хамским ответом, смотрит на меня ,и я, мазнув взглядом по его глазам, вижу в них и удивление, и даже презрение. Кто я для него? Он пять лет отучился в военном училище, офицер, к тому же привыкший драться на ринге с сильными обученными противниками. А кто я? Образование среднее, на флоте всего два года с небольшим, ростом ниже его на голову и совсем не боксер.
Но он явно не учитывает самого главного – он на корабле и на флоте всего несколько месяцев, я прослужил здесь уже больше полутора лет.
И, не найдя взаимопонимания, мы расходимся. По его взгляду я понял, что парню явно хочется обломать меня, заставить подчиняться бессловесно и беспрекословно. Так его учили в училище. А я уже все это прошел в свое время.
Утром после утреннего осмотра, когда экипаж выходит из помещения команды, этот лейтенант подходит ко мне, предлагает отнести на корабль его тяжелый портфель. Я выкатываю от удивления глаза:
– Я что, шаха шесть? Сам неси.
Он швыряет портфель на пол и хватает меня за грудки. Я вцепляюсь ладонями в его кисти рук, рву их в сторону и нечаянно ногой, выставленной для упора, подсекаю его. Мы валимся на пол. Подскочивший командир БЧ-5, немолодой и седой механик, и еще несколько офицеров моментально растаскивают нас. Я вскакиваю на ноги и на полном автомате поправляю свою расхристанную шинель. Кто-то надевает на мою голову шапку. Страха или злобы я не чувствую, только легкое удивление. Кто-то опять сзади за плечи легонько подталкивает меня к выходу и я, на ходу приводя себя в порядок, выхожу из помещения и становлюсь в строй.
– Ну, ты даешь, Артурыч! – слышу я сзади одобрительный голос Александра Зеликовича! Построившись, экипаж, как ни в чем не бывало, бодро шагает к своему кораблю. В душе моей спокойствие и умиротворение от того, что свалка с таким грозным противником закончилась фактически вничью. И вместе с тем я отчетливо понимаю, что не будь свидетелей этот лейтенант-боксер отделал бы меня, как Бог черепаху. И еще я уже также отчетливо понимаю, что своего он бы при этом не добился. А это для меня самое главное. Потому что негоже подгодку таскать портфели офицерские.
И не я установил подобные правила на флоте. Они были, есть, будут.
И несоблюдение мною этих правил для меня смерти подобно. Потомучто в глазах экипажа я буду просто ходячей кучей дерьма. Моральные заповеди, переданные нам Володей Поповым, для меня просты, понятны и созвучны моей душе. И я обязан их не только выполнять, а обязан своим примером передать их молодым матросам. И пусть моя, хоть и маленькая и почти невесомая, лепта останется и закрепится в их памяти и останется в их душах маленьким, но светлым пятнышком. Наш Женя Бахаенков, ставший годком, не охамел, не возгордился, а остался таким же простым и отзывчивым парнем, каким и был будучи «карасем»,
и он, Женька, для меня тоже пример.
 |
 |
 |