Нет, конечно. Им ли, прослужившим почти по три года на флоте, этого не знать. Для этого существует великое множество давным-давно опробованных и отработанных наказаний, не расходящихся с уставом в своей сути. Например, наряды по службе. Первые три – терпимо.
Следующие три – уже неделя недосыпания. Через месяц, как правило, военный будет делать все, лишь бы ему дали выспаться. Исключения бывают, но они крайне редки. Или же изо дня в день матроса загонять в сырые и холодные трюмы – тоже действует на мозги отрезвляюще.
И в конце этого очень-очень длинного списка есть еще губа, находящаяся в ведении сухопутных войск. Мера, как редкая, так и крайняя.
В моей памяти на губу с нашего корабля отправляли всего двух человек. Это Володю Попова за драку с офицером и паренька из нашего набора за полное неподчинение своему командиру БЧ-5. Вспомнив последнюю историю, я невольно улыбаюсь.
Лейтенант, возивший годка из БЧ-5 на губу, отдав начальнику гауптвахты положенные две бутылки спирта, уже радостно потирал руки, предвидя скорый отдых в семье, но при беглом осмотре формы одежды будущего арестанта обнаружилось отсутствие хлястика на шинели.
Лейтенант божился, что этот чертов хлястик на шинели у него был и что матрос избавился от него только с одной единственной подлой целью – избежать заслуженного наказания. Но, несмотря на его пылкую, полную искреннего трагизма речь, начальник губы был неумолим и отправил сконфузившегося лейтенанта на базу не солоно хлебавши вместе со своим ушлым подопечным.
В следующий раз повезли этого годка на губу уже двое – все тот же лейтенант и старый опытный мичман, у которого в портфеле помимо спирта имелись еще и хлястик от шинели, сопливчик, несколько разнокалиберных пуговиц и нитки с иголкой, в общем, все то, что матрос может на ходу и незаметно с себя снять, оторвать и выбросить. Эта спецкомандировка прошла без сучка и без задоринки, и непослушный годок отсидел на солдатской губе все свои пятнадцать суток. Кстати, термин «сидение на губе», дошедший до наших дней из старых добрых времен, когда на губе, вполне возможно, и сидели сиднем, изнывая от невозможности бесконечно повышать свое политическое боевое мастерство, в наши дни полностью утратил свою актуальность и означает, что ее временные постояльцы трудятся на тяжелых физических работах, а особо одаренные помимо этого способны при помощи обыкновенной солдатской кружки заполнить до краев водой двухсотлитровую бочку или перетаскать кучу здоровенных булыжников от забора северного к забору южному, которую еще вчера перетаскали от забора южного к забору северному.
Не согласным с подобным методом социалистического воспитания предоставляется уникальная возможность обдумать и изменить свое мнение в тишине ледяного карцера на хлебе и воде.
Так что же побудило этих двух годков так изметелить молодого матроса? Я не нахожу этому ответа. Это вне всяческой логики.
– Встать, суд идет!
Военный прокурор зачитывает приговор: срок наказания – по четыре года тюрьмы. Зал охает.
В отсеке после обеда с ракетной палубы доносится возмущенный голос Николая Александровича. Судко, навостривший уши, доверительно сообщает мне:
– Николай Александрович проводит политическую беседу с Александром Зеликовичем.
Я застаю Николая Александровича нервно прохаживающимся взад-вперед в узком пространстве между второй и третьей шахтой.
– Прошу прощения, Николай Александрович, не соблаговолите ли вы сообщить мне причину вашего безудержного гнева?
Николай резко останавливается и обреченно разводит руками:
– Наш Александр Зеликович вступил в партию.
– Как, в партию? В какую партию? Когда?
Я изображаю крайнее волнение и хватаюсь обеими руками за автоматический газоанализатор, висящий на корпусе шахты.
– Ты, что, идиот? У нас всего одна партия – направляющая и решающая.
Я перевожу ошарашенный взгляд на Александра Зеликовича, сидящего на троне. Глаза у него злые:
– Я не в партию вступил, а стал только ее кандидатом.
– А какая разница?
Александр Зеликович внезапно сатанеет от нашей тупости, вскакивает со своего трона и зло шипит:
– Видели, два моториста из БЧ-5 ходят всегда и везде с учебниками под мышкой?
– Ну и что, в институты же поступать собираются.
– Какие, на фиг институты, если они таблицы умножения не знают!
–?!
– Николай Александрович, ты окончил строительный техникум, и я тоже окончил свой техникум, и мы оба с тобой понимаем, что с такими знаниями ни о каких институтах не может идти речи.
Николай Александрович, явно польщенный упоминанием о его героическом прошлом на стройках коммунизма, где его подопечные, бывшие зэки, окончательно и бесповоротно изменили мировоззрение молодого прораба, проникается вниманием к пламенной речи Александра Зеликовича:
– Ну-ну, трави дальше, господин коммунист.
– А дальше их, как поступающих в вузы, домой отпустят в первую очередь, им нужно время для подготовки к экзаменам. Понял?
– Понял. А ты-то тут причем?
– И я, как кандидат в члены КПСС, домой уйду тоже с первой очередью. А кандидатскую карточку выброшу из окна поезда, потому что она мне будет больше не нужна.
Мы с Николаем Александровичем долго и изумленно смотрим на Александра Зеликовича, а когда он уходит по своим неотложным делам, Коля Тришин вновь приобретает дар речи:
– Далеко пойдет наш Шурик. Если не прирежут вовремя.
 |
 |
 |